Дядя Толя

Дядя Толя, по его словам, был самым главным в деревне. Из разговоров с ним это становилось ясно сразу, потому что это было первым, что дядя Толя говорил.

Еще он любил рассказывать о том, что он поставил (срубил) себе три дома. Один председатель колхоза хотел запретить дяде Толе построить дом, но дядя Толя написал в город три депеши (кляузы (собаки)), и ему разрешили поставить дом, а председателю колхоза сделали кровавую баню по-черному. Дядя Толя поставил себе дом и забыл пропилить в нем окна.

У дяди Толя всё есть, он всё умеет и знает всё. Все в деревне дядю Толю уважают, а мужики всегда зовут его пить водку. Дядя Толя не отказывается (он любит пить водку).

Дядя Толя — депутат. Ещё он продавец в магазине.

Весной от дяди Толи ушла лошадь. Осенью он пойдет её искать — он знает, где она ходит. Дядя Толя весь лес знает и вообще знает всё. Ещё он хороший охотник и охотился на всех в лесу. Только на медведя дядя Толя уже не ходит, потому что медведь — добрый. Сам дядя Толя тоже добрый, но иногда любит пошутить (подъ….ть). В шутку он что угодно может сделать. Еще дядя Толя никого не боится, даже наоборот.

Дядя Толя вообще один в деревне, а все остальные — пенсионеры. Он большой авторитет, староста, депутат и так далее (всякое там …-маё). Дядя Толя если что решил — значит так тому и быть (п….., б..). Дядя Толя сказал — значит сделал (п….. на х.. б..).

Когда дядя Толя выпьет, а он только этим и занимается, то сразу начинает всё это громко рассказывать.

Всем хороша деревня Михеево. Только собаки там — кусачие.

В Михеево живёт дядя Леша — капитан. Сам-то он не кусачий, но, по правде сказать, он не прочь промочить горло. Как приедет дядя Леша в Михеево, так и кричит: «Пазырь мне, пазырь!» Сельчане ставят. Р-раз! — и дядя Леша за ботланом. Дядя Леша выпьет, закусит колбаской (картошечкой) и поёт. Поёт дядя Леша громко.

Даже собаки уважают дядю Лешу и не кусают его. А как кто чужой, так съедят с потрохами.

Ну а ежели дяде Леше не хватит — беда. Сядет дядя Леша в свой катер, задудонит сирену и давай по озеру плавать. Шутка ли, в три-то часа ночи? Сельчане соскочут с полатей, покумекуют, и несут на берег чего есть. Дядя Леша причалит, выйдет (неспешной походкой) и давай подарки перебирать.

Вареные яички складет в левый карман, картошечку — в правый, лучок — подмышку, помидоры — за пазуху. Только пазырь дядя Леша никуда не кладёт. Поставит его на газетку, полюбуется и - вж-жик! открутит крепкими пальцами пробку. Отведает, закусит яичком (картошечкой), крякнет в кустистые усы, матюжок какой ни то сложит и так же неспешно пойдет в рубку сирену выключать.

Спите спокойно, сельчане!

Тимоха Приволихин — жесткий. Ему наплевать, корова ты там или человек — размахнется кирзачом, да и звезданёт по зубам, вот и вся недолга.

Была у Тимохи собачка, да такая умница-разумница, что и сказать нельзя. А какие штуки она вытворяла! И через палочку прыгала, и по досочке ходила, и под балалайку плясала – умора, и только! Так этот Тимоха хотел ей гаечным ключом череп размозжить. Размахнулся было, да передумал: дай руками задушу. А руки-то у Тимохи, что твои грабли: волосатые, да мозолистые. Вот подходит Тимоха к собачке, пальцами поигрывает, а та на него смотрит умильно так, думает он ей жрать принёс. Какое там жрать!

«Погоди ж ты, подлая, — думает Тимоха, — ужо я тебя,» и - хвать бедняжечку за горло. Схватил, и ну душить: одной рукой душит, а другой папирулечку подпаливает. А бедняжечка висит у него в лапище как мешочек: ни жива, ни мертва, только глаза выпучила и хрипит, как висельник. А Тимоха спокойно так папирулечку докурил, на окурочек поплевал аккуратно (чтоб пожару не случилось), глядь — а собачка-то шевелится — знать, не сдохла! Улыбнулся Тимоха: «Ишь, живучая, бестия!» — да и отпустил с Богом, только вдарил по хребтине, да и то уж любя.

Вы вот, может, подумаете, что Тимоха жестокий, злой человек. Не место-де ему среди порядочных людей, коли он упырь этакой. А на самом деле всё это напускное. Видели б вы его в пятницу после работы: вот выходит Тимоха на мостки — добрый-добрый, стоит, покачивается. Постоит, постоит, подмигнёт кому-то невидимому, да и присядет на скамеечку. Присядет, закурит, улыбнется каким-то своим мыслям, и такое тут у него лицо станет, что кажется, нет в целом свете человека приветней Тимохи Приволихина.

Вот она — глубина души-то! А иной хоть с виду и рубаха-парень, и добряк такой, что мухи не обидит, а как приглядишься — Бог ты мой! — этакая сволочуга, что придушить хочется.