Если 6 (шесть) китайцев возьмутся за руки, то они могут оцепить Кремль. Если 6 (шесть) китайцев встанут друг другу на плечи, то они скроют Солнце. Когда 6 (шесть) китайцев запоют, то на тысячи ли вокруг все живое пустится в пляс. А если они вдруг заплачут, то из их прекрасных глаз заструятся 11 горных рек, и многое унесут эти реки с собой. Одну только нашу Любовь им не унести.

Самый могущественный среди китайцев – Одноглазый. Он вовсе не калека, навроде пирата с черной повязкой через затылок и сабельным шрамом на щеке – вовсе нет. И если б кто-нибудь хотя бы подумал о том, чтобы ударить его саблей, то не успел бы он даже понять, что это подумал, как его собственная сабля выскочила бы из своих ножен и атаковала бы его. Таков Одноглазый. Его огромный глаз находится посредине лба. В этом одном глазу как бы два глаза — ну вроде как двойная яичница-глазунья, а глаз-то размером как раз со сковородку. Один внутренний глаз – синий, другой – красно-зеленый. Эти глаза могут вращаться внутри большого сковородки-глаза, как Солнце и Луна, и занимать главное и неглавное положение.

Когда Одноглазый смеется, в центре звонко сверкает красно-зеленый глаз, а голубой дрожит где-нибудь сбоку.

Когда Он плачет, выплывает синий глаз – он приплывает чуть ниже середины сковородки, о такой он грустный и печальный, что нельзя на него налюбоваться, и тоже невольно плачешь вместе с ним, и слезы эти приносят облегчение и покой души.

Когда Одноглазый охотится, оба глаза его расходятся по углам, чтобы не просмотреть добычу, и караулят. Иногда только они взглянут друг на друга и перемигнутся.

Когда Одноглазый поет, тогда никто не знает, что происходит с его глазами. А кто пробовал узнать, тот исчез неизвестно куда. Нельзя смотреть на Одноглазого, когда тот поет.

Если Одноглазый колдует, то весь его большой Глаз-Сковородку затягивает белесая пленка – кожура. Под ней что-то проплывает, как будто силуэты континентов на глобусе, или как облака над озером, а порой будто живые существа копошатся, а иногда просто – матовая темнота.

Те, кто следят за Одноглазым когда Он колдует, становятся мудрецами. Но находится рядом очень опасно: если подойти ближе чем на пол-ли, Он может внезапно схватить своей щупальцей, и тогда на человека найдет столбняк.

Ну а если Одноглазый сердится, то оба его глаза бешено носятся туда-сюда, вращаются и сталкиваются внутри большого Сковородки-Глаза, а эта – наливается кровью, будто раскаляется докрасна. Иногда какой-нибудь глаз даже может вылететь из лба и с ужасными звуками носиться и страшно моргать огромными ресницами. Об этом люди узнали от духов умерших,а откуда же еще? Кто еще может выжить, когда Одноглазый сердится?

И последнее: этот китаец, Он не Одноглазый. У него есть еще один глаз, но где – я сказать не могу, потому что боюсь, как бы меня не покарали прадеды.

В красных тропиках живет существо Эйкумерл. Эйкумерл – существо черного цвета. Его огромные уши при ходьбе волочатся сзади на пять метров. И обычно он слышит все звуки и отзвуки, которые раздаются на один километр вокруг. Но если Эйкумерл хочет услышать что-нибудь издалека – например, о чем говорят осужденные духи в каменоломне, или белые демоны на четвертом небе, или подслушать то, о чем говорим мы сейчас, он делает вот что: Выходит на какую-нибудь поляну (в длину и ширину она должна вмещать в себя примерно шесть больших письменных столов) и растопыривает свои уши. Это выглядит, будто какой-то великан забыл в лесу огромный черный зонтик. Если Эйкумерл так встает, то он слышит все звуки, которые издают живые существа в этом мире и еще в семи других мирах. Даже если Бог что-нибудь говорит своему заместителю, он все равно слышит. Для Бога, правда, это неважно – если Он захочет, то Эйкумерл тотчас забудет все, что услышал. Эйкумерл зимой ходит по теплой половине света, а летом перебирается на более прохладную. Когда ему нужно, он может превращаться в птицу, навроде журавля, только нос у него не клюв, а в форме шахматной пешки.

У всех живых существ есть глаза, с помощью которых они смотрят на мир. Разных цветов бывают глаза – черные, зеленые, голубые или даже красные. У некоторых они одновременно двух, а то и трех цветов. Обычно глаза расположены на голове, чаще всего — - на лбу, на самом высоком месте живого существа, чтобы ему было дальше видно. Так придумал Бог. И у одного только Мирзелдигеля нет глаз. Вместо глаз у Мирзелдигеля – угольки. Они сияют независимо от дня и ночи. Они горят, даже когда спит Мирзелдигель, и похожи тогда на чуть подернутые пеночкой пепла угли костра, хозяин которого задремал неподалеку. В лианах, во всяких макаронах с неба свисающих прокладывает себе путь Мирзелдигель. У него маленькие ручки и постоянная улыбка на лице. От мохнатого лица исходят еле заметные лучики (в темноте их, впрочем, довольно неплохо видно). На Мирзелдигеля очень любят садиться всякие маленькие птички. Он часто так и ходит – весь в птичках, и его приближение слышно издалека. Если ему надо перебраться через лежащее бревно, или пересечь ручей, не замочив ног, он поднимется от земли и плывет сколько нужно по воздуху, а потом аккуратно приземляется обратно.

В зарослях тевтоника лущат горох карлебасы. Они часто-часто перебирают лапками и порой переговариваются особыми шуршащими звуками. Но вот Солнце уже задумалось о закате, и карлебасы побросали свои стручки и поспешили к реке. На реку уже понемногу нисходит прохлада, ивы и прочие кусты неслышно скребут по воде, и тихое течение настраивает карлебасов на особый лад – они садятся вдоль берегов и начинают смотреть. Без движенья проходят многие часы. Тени сгущаются, потемки мелькают все чаще и чаще, и вот, на Землю опускается пустота. В ней-то карлебасы и прячутся, да так умело, будто бы их и нет. Да их и вправду нет. Нет карлебасов. Откройте любую зоологическую книжку, гляньте в алфавитный каталог. Вы увидите каракатиц, карельских ежей, карпатских сусликов, карамельных урдюков, но не карлебасов. Их ни в Желтой книге, ни в Красной ни в Коричневой не сыщешь – ни в какой…

Наше бурное время — время НТР, секс-революции, острой экологической недостаточности, et cetera – ставит перед мыслящим человеком целый ряд сложных, а порой и неразрешимых нравственно-этических проблем, требующих, однако, безотлагательного решения. Спокон веков, ответы на подобные вопросы давала человеку философия. В связи с этим, интерес к современной философской мысли особенно возрос именно в наши дни. Однако, обращаясь к работам современных философов, неподготовленный читатель рискует запутаться в сложной, а порой и откровенно заумной терминологии, принятой в университетских кругах [1]. Вот и выходит, что философия сегодня доступна лишь узкому кругу «посвященных» и существует как будто бы ради самой себя. Между тем, это вовсе не так: более того — лишь философия способна сегодня вывести человечество из нравственно-этического ступора, в котором оно пребывает со времен перестройки [2].

Цель настоящей рубрики – в доступной форме ознакомить самый широкий круг читателей с основными течениями современной философской мысли, дать представление о предмете размышлений и дискуссий философов в наши дни.

[1] подробнее об этом см. Н.Ф.Курицын «Университет: на кухне философской мысли»

[2] см. напр. Г.А.Зюганов «Кульбиты антинародного режима»

А у Сиреневой ящерки всегда что-нибудь в голове есть. То дым (она его тогда через ноздри выпускает), то бабочки ( сквозь глаза можно увидеть, как они порхают и бьются внутри), а порой – шуршание дождя и шепот ветра ( тогда у нас и вправду поднимается ветер и идет дождь). Мокрые птицы перепархивают с куста на куст, а сами думают: пусть бы уж скорее ящерка выпустила дождь из головы, а думала о лете и солнышке. Но вообще-то, ящерка может сразу думать о тысяче вещей. Поэтому в одном месте идет дождь, а в другом – снег, а в третьем ничего не идет зато светит полная Луна и т.д. И кто-то прощается с любимым человеком, а кто-то сам прощает любимого(ую), а третьему кажется, что ему вообще не нужен никакой такой любимый человек – и все это в зависимости от того, кто как договорился с Сиреневой. Но лишь воистину великий человек способен с ней по-настоящему подружиться. Для того, кто с ней дружен, ящерка может отрыгнуть все что угодно, начиная потерянным временем и заканчивая человеческим счастьем.

Здравствуй, дорогой Костенька!

Пишу тебе в волнении необычайном: вот-вот должна разрешиться от бремени одна из любимиц моего домашнего зверинца — пятнистая игуана по кличке Маргарита. Страсть хочу посмотреть, кто у ней родится, мальчик или девочка. Хотя все равно, кто бы ни родился, больше пяти минут не протянет: проказница игуана повадилась жрать свое потомство (ума не приложу, как они размножаются, если каждый раз съедают весь выводок).

У нас все без изменений. Жизнь идет своим чередом. Комнатный барсук Филя опять подрался с соседом дядей Леней, выдрал у дяди Лени из загривка здоровенный клок мяса. Старый козел Сидор, резвясь, разбил копытом унитаз, так что ходить теперь некуда и звери гадят куда попало. Вызывал сантехника, да без толку; тот не хочет приходить — боится, помнит, как его в том году россомаха отделала. Глупый человек! Сколько я ему ни объяснял, никак не хочет понять, что он сам во всем виноват: пришел пьяный, сапожищи не снял, да еще замахнулся на Изольду (так россомаху зовут) гаечным ключом — вот она и обиделась. К тому же в то время Изольда была, как говорится, не в духе: у нее супруг подох (прикусил на улице какого-то старикашку, поперхнулся берцовой костью, да и подох), так что глупый сантехник должен быть счастлив, что вообще живой остался.

А знаешь, Костенька, я своих животных не кормлю. Пусть они сами добывают себе пропитание. А иначе что это будут за звери? Так, тюфяки с ушами. А кормишь ли ты своих зверушек? Напиши. А еще напиши, едят ли у тебя слоновые черепахи что-нибудь, кроме волнистых попугайчиков, и если едят, то что (а то у меня черепаха чуть ли не всех попугаев передушила, стервоза, хоть в клетку сажай).

Напиши, как там твое здоровье, жива ли жена, целы ли еще дети (ведь семейное счастье — такая зыбкая штука, когда в квартире живет уссурийский тигр).

Пиши, не забывай.
Твой друг и коллега, Виталий Бьянко

Витенька, дорогой,

уж не знаю, как и сказать тебе: удав-то твой у меня уполз. Прогрыз половицу и уполз. Как его теперь найти? А у селян спросить опасаюсь: они ведь так и не знают, кто их свиней удавил. Ну да ладно, будет ночь потемнее, надо пойти нашего змия по соседским баням поискать. Может, и найдется, ведь это ж не иголка — как-никак добрых четыре метра. Одно жаль — опять откладывается эксперимент по скрещиванию змей с ящерами. Будь добр, если попадется тебе какое-нибудь крупное пресмыкающееся, так пришли его мне. Только посылай в хорошем ящике, и поплотнее заколачивай, а то в прошлый раз на почте такая уж кутерьма была по твоей милости!

Вот ты спрашиваешь, кормлю ли я своих зверушек? Я люблю сделать вот как. С утра возьму томик Тургенева да и иду на пруд рыбачить. Наловлю красноперок, а на обратном пути сворую у соседей десятка два картошек, и наварю хорошей ушицы. Тут и зазову своих питомцев в избу. Только еду им по мискам не разливаю. Поставлю чугунок посреди комнаты: налетай! Кто посмелей да попроворнее, тому и рыбка достанется. А кто растерялся да испугался, тому — одна шелуха от картошки. И сам я со всеми к горшочку присяду, в одну руку ложку деревянную возьму, а в другую — палку с медным набалдашником. Знай, зверье, кто тут царь природы! Ну бывает, и мне самому достанется: то Мишутка мой мне по уху съездит, то пудель Артамон ухватит за мягкое. А что: и я давай не зевай! Участвуй в естественном отборе.

Так что я с тобой согласен, Витенька. Чем зверя кормить с ложечки, как иные либералы делают, так лучше его сразу придушить и шапку из него сделать — больше будет пользы.

А жена моя с детьми уехала в город, сразу и уехали, как только тетерева мои (да ты их видел) токовать начали. Не может моя дражайшая спать под такие звуки. А по-моему, ничего и страшного, если уши заложить хлопчатой бумагой, все равно летучие мыши часам к пяти разбудят.

Да я без жены не горюю. Стол у меня со зверушками общий, и они мне помогают. То гуся или утку принесут, на худой конец голубя или землеройку какую. А верный мой Артамон всегда чутко стоит на страже, когда отправляюсь я ночью за огурцами или редиской к селянам в огород. Фуфайки же и белье стирать я приспособил енота-полоскуна, и будочку ему у реки смастерил. Тот старается, знает, что до стирки еды не получит (сам-то он не промыслит на цепи сидит). Умнейший зверь! Вот только никак не научу его пользоваться хозяйственным мылом.

Но главная моя печаль — селяне. Нету у меня с ними общего языка. Как объяснить мужичку, что лисица на то и лисица, чтобы кур таскать. А если не будет таскать, то это уж не лисица, а какая-то каракатица. Неужели мои гордые и вольные звери хуже тех несчастных животных, что показывают в цирке? Видел я, Витенька, как медведь в цирке на велосипеде ездит. Я чуть не прослезился от отвращения. Что же эти горе-укротители делают с животными? Да разве может так поступать настоящий свободный зверь? Мой Мишутка, когда увидел у почтальона велосипед, так схватил его и об забор размолотил. Вот как вольный-то зверь поступает. Так что опять я с тобой, Витенька, согласен. Мало еще кто любит братьев наших меньших так, как мы с тобой. Не понимают люди, кем вырастут их дети без наших с тобой добрых книжек. Ведь если ребенок с детства не полюбит животных, то он потом и жену любить не будет и работу свою, и вообще никчемный будет человек.

Пиши мне почаще, Витенька, о себе и о своих питомцах. И, будь добр, пришли мне еще экземпляр своей новой книжечки, так как тот, что у меня был, сожрала енотовидная собака.

Видишь ли ты кого-нибудь из наших старых друзей по зоологическому кружку? Передавай всем приветы. Не нужны ли тебе или кому из них молодые дятлы (уж очень они у меня размножились)?

С поклоном к тебе,
твой Константин Подкустовский

Костюша, дружочек, здравствуй!

Дятлов получил, от всей души за них тебе благодарен. Экие они молодцы-красавцы, ни дать ни взять – тридцать три богатыря! Угадай, кто из моих питомцев более всех подарку твоему обрадовался? Слоновая моя черепаха! Спросишь, почему? Да известно почему: жрать ей нечего стало. Ну, натурально – попугайчики волнистые кончились, а за аляпками по аквариуму ползать ей неохота – вот и сидит моя красавица, как говориться, на бобах. Подкралась было с голодухи к Цезарю (так орлана моего зовут), прихватила было его за ногу, да не тут-то было: этот тут же клювищем ей по кузову зарядил, да так увесисто, что она чуть не треснула. Так что теперь черепаха моя на Цезаря с недоверием косится – побаивается. Да я и сам-то с некоторого времени стал его побаиваться. Дело было так: Сидит как-то в вечеру Цезарь мой на подоконничке и кемарит. Голова чуть не до земли свесилась (а живу я, как знаешь, на третьем этаже). И тут, как на беду идет по мостовой какой-то человек в кожанке и сапогах. Идет и кричит на всю улицу: «Да-а-лой самодержавие! Да-а-а-ллой самодеррржавие! Да-аа-а-ллой!» — сразу видно, что сильно выпимши. Вот проходит он мимо наших окон, и увидал птицу мою. Увидал, да так и попятился — не иначе, с гербом спутал. «Ах, ты – говорит – гнида царскосельская! Полно вам кровушку нашу сосать! Теперича – баста!» И с этими словами выволакивает из голенища – что бы ты думал? – пребольшой маузер! Прицелился кое-как (а разве прицелишься хорошенько в таком-то состоянии?!) и устроил пальбу, какой наша улочка уже лет тринадцать точно не слыхивала. Бабах! – фонарь вдребезги. Бабах! – извозчик едет дальше без шляпы, Бабах! – и нет больше у нашего соседа дяди Лени параболической антенны. Что тут сотворилось! Фонарь полыхает, лошадь извозчика понесла и давит всех без разбору, мадам Абрикосова высунулась из окна и визжит на всю улицу – натурально – Последний день Помпеи!

Ну и у Цезаря-то нервы не стальные – всполошился он спросонья, что твой петух в курятнике, спорхнул с подоконника, и как стукнет этого, с маузером, прямо по фуражке! И знаешь, немного революция потеряла.. А ежели все такие кто ее делает, то пусть бы и вовсе их пираньи раскромсали! Кстати, не интересуешься ли пираньями? Недавно совсем вернулся-таки из джунглей Южной Америки мой очень хороший товарищ. Настолько хороший, что даже в прудик с пираньями для меня забрался — я его попросил пару-тройку особей изловить. Так он мне целых осьмнадцать привез! Они, говорит, по трое не охотятся — если на кого бросаются — так стайкой рыл в двадцать. В общем, решайся и пиши насчет рыбок поскорее — я хоть и стараюсь поближе к животным быть, но все-таки иногда ой как хочется ванну принять!

ну, все, обнимаю тебя, целую,

Виталик Бьянко

Графиня N* приехала на лечебные грязи с целью поправить свое здоровье, подпорченное эксцессами светской жизни. В первый же день с ней произо шло то, чего она никак не ожидала. Надев свое белое вечернее платье, с зонтиком и кучерявой болонкою Жужу отправилась графиня осмотреть близлежащие красоты.

Ее ждала неприятность: не пройдя и десяти шагов, несчастная N* провалилась в лечебные грязи по самые оборки панталон. Ужас обуял ее: не в силах вымолвить и слова графиня испустила душераздирающий визг. Тонкий и пронзительный звук этот вскоре коснулся ушей подпоручика М*-го гусарского полка Дмитрия Соболевского, коий возлежал в это время на топчане в состоянии весьма отличном от трезвого. Подпоручик пробудился ото сна и тотчас поспешил на помощь даме: наскоро побрившись и оправив на себе мундир, он обнажил шпагу и выскочил на улицу. Так как к тому времени уже окончательно стемнело, а женские визги все не прекращались, Дмитрий принялся делать ожесточенные выпады в темноту, пытаясь поразить воображаемого противника. На седьмом ударе его клинок вонзился во что-то мягкое и визги прекратились.

Подпоручик потянул на себя шпагу, пытаясь высвободить клинок, но тот засел надежно. Тогда, ухватившись обеими руками за эфес, Дмитрий начал тянуть что было сил — о, ужас! — из трясины глазам его показалось нечто омерзительно мохнатое, в чем уже не признать было прежних черт кудряшки Жужу. В следующий момент гусар не смог сдержать восхищенного присвиста: следом за мохнатой дрянью на поводке волочились пышные формы столичной прожигательницы жизни. Желая поскорее привести красотку в чувство, ухарь-гусар расстегнул ей корсаж и, опершись коленом на тяжко вздымающуюся грудь графини, принялся выполнять искусственное дыхание рот в рот.

Тяжкий запах перегара привел женщину в чувство не хуже доброй порции английской соли. Очнувшись, N* вообразила, будто бы над нею учиняют насилие и вновь испустила душераздирающий визг. Однако ж наш бравый гусар ничуть не смутился и поспешил уверить даму в невинности своих намерений, сказав при этом так: «Сударыня, я здесь, чтобы спасти вас из этого кромешного ада. Положитесь на меня и не бойтесь ничего». В подтверждение сказанного Дмитрий взмахнул воинственно шпагой, при чем с клинка его отделилось и шмякнулось в лечебные грязи то, что некогда было болонкой. Графиня завизжала в третий раз, и застыла с поднятыми вверх руками, совершенно оцепенев от ужаса.

Лечебные при этом грязи стремительно засыхали и вскоре N* очутилась пленницей собственной неподвижности — в таком виде она, ни дать ни взять, напоминала глиняную статуэтку. Свобода движений графини была теперь чудовищно ограничена: N* посмотрела налево, направо и, обнаружив подле себя красавца гусара, состроила ему глазки. Усмехнувшись, Дмитрий взял графиню поперек талии и понес отмачивать в минеральные ванны.

Четверть часа спустя порозовевшая N* возлежала в серной ванне и в голове ее клубились мысли исключительно приятственные. Особенно приятно волновала воображение графини мысль о красавце-военном в блестящих эполетах. «Этот гусар, он ничего: Такой храбрый» — думала она, засыпая в круговерти целительных пузырьков.

Теперь мало кто знает, как полезен людям мармелад по утрам. Утренний мармелад. Церемония завораживает: Густая питательная жижа со степенным хлюпаньем расползается по чашкам домочадцев. Домочадцы в сладком предчувствии цокают языками, пританцовывают, звонко хлопают себя ладонями по ляжкам. Но вот мармелад разлит. Участники церемонии, возбуждённо вереща, бросаются к своим плошкам и с наслаждением окунают морды в вязкую, чуть приторную на вкус жидкость. Дом наполняется весёлым чавканьем. Утро началось чудесно — а значит и день обещает быть удачным.

Требование впрыснуть адреналина в кровь мы слышим повсюду. Зеленый юнец — болельщик ЦСКА, ученый муж, пишущий трактат, жена, пилящая мужа, не в меру прыткий пенсионер за своим домино во дворе — все требует передоза. И передоза по возможности скорейшего. «Адреналина! — вопиет воспаленное сознание цивилизованного человека, — Адреналина — в кровь!» Но где же взять этот самый адреналин? Эта проблема волнует всех, от гениев до идиотов. А знаете ли вы, что больше всего адреналина в чесноке, а меньше всего — в пирожном-картошка? Не знаете? И не мудрено. Это — ложь. Адреналин — суть вымышленная субстанция наряду с теплородом или Демокритовскими атомами. Нет никакого адреналина в свете. Нет и не будет. Никогда.

Вагонный ресторатор проснулся, но лишь для того, чтобы откупорить бутылку и влить в себя ее содержимое. Проделав это, он вновь забылся неспокойным сном забулдыги.

Вся жизнь его проходила при водке, с водкою и во имя водки. Даже во сне ему снилось, что он выпивает, таким образом, ресторатор видел вещие сны. Владея со школы арифметикой, все явления материального мира он привык пересчитывать на водку, чтобы быть, таким образом, ближе к сути вещей. Даже посетители представлялись ему в виде гигантских бурдюков, наполненных животворящей влагой. С помощью каких-то как бы крантиков жидкость эта переливалась к нему — ресторатор торговал. Торговал он из расчета один к двум: из каждых трех налитых рюмок две он, скрепя сердце, отдавал клиентам, а одну выпивал сам. К вечеру, однако, пропорция сия менялась, и наливал ресторатор большей частью себе, уже не обращая на посетителей никакого внимания.

Напившись, он тыкался носом в вагонное стекло и следил за сменяющими одна другую картинами природы. Последняя представлялась ему единым механизмом по переработке солнечной энергии в спиртосодержащие фактуры.

Иногда он заговаривал с постояльцами. Разговор вертелся в основном вокруг полузабытых событий рестораторской молодости. Со временем под действием винных паров события эти окончательно забылись и разговоры с клиентами перестали занимать ресторатора — он становился все более замкнутым и угрюмым.

Впоследствии из головы его искоренились также и недавние воспоминания, и отныне он помнил только свою фамилию и должность. Также ресторатора не покидало навязчивое ощущение, будто бы нельзя, ни в коем случае нельзя ему покидать вагон, иначе живительная влага утечет в неизвестном направлении. Вагон стал для него космическим кораблем, за пределами которого простиралось суровое безалкогольное пространство.

Ливерные колбаски-порядочная дрянь. Их не то что есть, на них и смотреть-то тошно. Мерзость. Другое дело — колбаски кровяные. Их хоть сейчас на выставку выставляй. Тугие такие, красные, красавицы одним словом. Ну разве сравнишь их с этой дряблой ливерной пакостью? Чистоплотный гражданин до них и вилкой-то докоснуться побрезгует.

А разве таковы они, наши добрые знакомые — кровяные колбаски? Иная дамочка всю её зацелует, оближет и лишь потом в рот тянет. В рот тянет, а есть не спешит, всё думает: “А колбаска ли это?” И знаете ведь что самое главное? Таким женщинам что колбаса, что спектакль в театре на Таганке, всё одно — духовное наслаждение. Вот на каких женщин надо равняться.

1.

Клея обои (особенно, голубые!) — помните про клей и колер.

Незыблемы правила колерования:

Колеруй налево, направо – лишь полирование:

Колеруй налево, направо – полируй, более полутора литра не лей.

И про клей:

Как попало не лепи — клеевой слой клади,

обои налагая, гляди:

ловко ли вышло?

Швы не вышли ли выше линии?!

Не залепили ли

Плинтус?!

Углы разглаживай, у косяков к вертикали уклоняй слегка

Не клеит клейстер – взгляни философски, слипшийся слой слей, разбавь олифой.

2.

Молоточком по гвоздику
Стукай аккуратненько
Как письмецо пишешь
Стамеской как куколкой орудуй
Шурупчики закручивай, будто бантики завязываешь
Рубанком – словно рубашечку белоснежную гладишь.
Ты представь, будто тисочки – японский веер,
Что паркет – листья опавшие, а фуганок – фламинго –
Откель только он только в наши края приплыл?

Дядя Толя

Дядя Толя, по его словам, был самым главным в деревне. Из разговоров с ним это становилось ясно сразу, потому что это было первым, что дядя Толя говорил.

Еще он любил рассказывать о том, что он поставил (срубил) себе три дома. Один председатель колхоза хотел запретить дяде Толе построить дом, но дядя Толя написал в город три депеши (кляузы (собаки)), и ему разрешили поставить дом, а председателю колхоза сделали кровавую баню по-черному. Дядя Толя поставил себе дом и забыл пропилить в нем окна.

У дяди Толя всё есть, он всё умеет и знает всё. Все в деревне дядю Толю уважают, а мужики всегда зовут его пить водку. Дядя Толя не отказывается (он любит пить водку).

Дядя Толя — депутат. Ещё он продавец в магазине.

Весной от дяди Толи ушла лошадь. Осенью он пойдет её искать — он знает, где она ходит. Дядя Толя весь лес знает и вообще знает всё. Ещё он хороший охотник и охотился на всех в лесу. Только на медведя дядя Толя уже не ходит, потому что медведь — добрый. Сам дядя Толя тоже добрый, но иногда любит пошутить (подъ….ть). В шутку он что угодно может сделать. Еще дядя Толя никого не боится, даже наоборот.

Дядя Толя вообще один в деревне, а все остальные — пенсионеры. Он большой авторитет, староста, депутат и так далее (всякое там …-маё). Дядя Толя если что решил — значит так тому и быть (п….., б..). Дядя Толя сказал — значит сделал (п….. на х.. б..).

Когда дядя Толя выпьет, а он только этим и занимается, то сразу начинает всё это громко рассказывать.

Чистить рыбу неприятно. Почему? Да потому что она скользкая и плохо пахнет, попросту говоря – воняет. Но и жрать ее с чешуей тоже не сахар. Вот и приходится эту сволочь очищать. Как это сделать?

Некоторые советуют чистить рыбу с хвоста. Совет неплохой, но последова ть ему не так-то просто, как это, быть может, покажется некоторым недальновидным читателям. Дело в том, что рыбы обладают весьма специфической формой тела, для которой, строго говоря, понятия «хвост» и «голова» в привычном для нас смысле неприменимы. Поясню: если у большинства животных голова отделена от туловища шеей, а хвост имеет своим началом верхнюю часть ягодиц, то у рыбы форма тела более всего напоминает огурец, и, таким образом у них нет ни шеи, которая отделяла бы голову от всего остального, ни ягодиц, из которых произрастал бы хвост.

Конечно, кое-кто мог бы сказать, что голова, это там, где находятся глаза, а хвост – это то, из-под чего вываливаются экскременты, но и это вряд ли может нам чем-либо помочь. Действительно, у рыбы есть глаза, но вот сказать определенно, на чем именно они располагаются, и чем это что-то отличается от туловища не представляется возможным. И уж конечно, едва ли мы назовем хорошим поваром того, кто пытается определить, где у замороженной трески хвост, дожидаясь, пока та соблаговолит облегчиться.

Некоторые повара-интеллектуалы на страницах своих монографий предлагают работать с рыбой по правилу трех «П». ( здесь: аббревиатура, имеющая своей расшифровкой следующее глагольное трио: Почистить, Посолить, Подождать. ) При ближайшем, однако, знакомстве с этими тремя «П» выясняется, что уже первое из них не что иное, как «Почистить», и таким образом, мы снова возвращаемся к отправной точке.

Но довольно праздной болтовни, как говорится «Глаза боятся, а руки делают». Итак, в руках у Вас рыба. С чего начать?

Пчеловод из Минска советует: зажмите рыбину в тисках и слегка пройдитесь по ней напильничком. Ему вторит знаменитый писатель из Ташкента: Рыба – замечательное блюдо, но приготовление ее – тяжкий и изнурительный труд, а потому отчего бы не сварить себе лучше сосисочек или пойти и купить филе из короля степей – Жареного Тушкана?!

И тут читатель вправе задать вопрос: Постойте, а что делать, если рыба протухла? Выбросить?

Нет!, — ответим мы, - не спешите выбрасывать такую рыбку. Смажьте ей мордочку кремом от морщин, подкрасьте кое-где краской-серебрянкой, и она еще послужит украшением стола, а при известных обстоятельствах – и угощением. На дружеской вечеринке гости сожрут всё, а спинным хрящиком еще долго будут играть Ваши дети.

Читатель вновь спросит: «А как же шпроты? Что делать с ними, как приготовить их, как правильно подать к праздничному столу?» Вот это – вопрос посложней, поскольку шпроты, строго говоря, не совсем рыба, а положа руку на сердце, – совсем не рыба. А что же это? – вновь спросит все тот же неугомонный, и порядком поднадоевший уже читатель. А вот об этом, — ответим мы, - мы расскажем вам в нашей следующей передаче, тема которой братья наши меньшие – Иглокожие и Моллюски.

Всем хороша деревня Михеево. Только собаки там — кусачие.

В Михеево живёт дядя Леша — капитан. Сам-то он не кусачий, но, по правде сказать, он не прочь промочить горло. Как приедет дядя Леша в Михеево, так и кричит: «Пазырь мне, пазырь!» Сельчане ставят. Р-раз! — и дядя Леша за ботланом. Дядя Леша выпьет, закусит колбаской (картошечкой) и поёт. Поёт дядя Леша громко.

Даже собаки уважают дядю Лешу и не кусают его. А как кто чужой, так съедят с потрохами.

Ну а ежели дяде Леше не хватит — беда. Сядет дядя Леша в свой катер, задудонит сирену и давай по озеру плавать. Шутка ли, в три-то часа ночи? Сельчане соскочут с полатей, покумекуют, и несут на берег чего есть. Дядя Леша причалит, выйдет (неспешной походкой) и давай подарки перебирать.

Вареные яички складет в левый карман, картошечку — в правый, лучок — подмышку, помидоры — за пазуху. Только пазырь дядя Леша никуда не кладёт. Поставит его на газетку, полюбуется и - вж-жик! открутит крепкими пальцами пробку. Отведает, закусит яичком (картошечкой), крякнет в кустистые усы, матюжок какой ни то сложит и так же неспешно пойдет в рубку сирену выключать.

Спите спокойно, сельчане!

Тимоха Приволихин — жесткий. Ему наплевать, корова ты там или человек — размахнется кирзачом, да и звезданёт по зубам, вот и вся недолга.

Была у Тимохи собачка, да такая умница-разумница, что и сказать нельзя. А какие штуки она вытворяла! И через палочку прыгала, и по досочке ходила, и под балалайку плясала – умора, и только! Так этот Тимоха хотел ей гаечным ключом череп размозжить. Размахнулся было, да передумал: дай руками задушу. А руки-то у Тимохи, что твои грабли: волосатые, да мозолистые. Вот подходит Тимоха к собачке, пальцами поигрывает, а та на него смотрит умильно так, думает он ей жрать принёс. Какое там жрать!

«Погоди ж ты, подлая, — думает Тимоха, — ужо я тебя,» и - хвать бедняжечку за горло. Схватил, и ну душить: одной рукой душит, а другой папирулечку подпаливает. А бедняжечка висит у него в лапище как мешочек: ни жива, ни мертва, только глаза выпучила и хрипит, как висельник. А Тимоха спокойно так папирулечку докурил, на окурочек поплевал аккуратно (чтоб пожару не случилось), глядь — а собачка-то шевелится — знать, не сдохла! Улыбнулся Тимоха: «Ишь, живучая, бестия!» — да и отпустил с Богом, только вдарил по хребтине, да и то уж любя.

Вы вот, может, подумаете, что Тимоха жестокий, злой человек. Не место-де ему среди порядочных людей, коли он упырь этакой. А на самом деле всё это напускное. Видели б вы его в пятницу после работы: вот выходит Тимоха на мостки — добрый-добрый, стоит, покачивается. Постоит, постоит, подмигнёт кому-то невидимому, да и присядет на скамеечку. Присядет, закурит, улыбнется каким-то своим мыслям, и такое тут у него лицо станет, что кажется, нет в целом свете человека приветней Тимохи Приволихина.

Вот она — глубина души-то! А иной хоть с виду и рубаха-парень, и добряк такой, что мухи не обидит, а как приглядишься — Бог ты мой! — этакая сволочуга, что придушить хочется.

Одна собака ела соловьев. Соловей высоко сидит на ветке, вот она и изловчилась: чуть засвищет в роще пернатый певец любви, она – прыг! – под дерево и прикинется соловьиной едой. Не утерпит крылатый певун, отложит свои трели, да и спрыгнет с веточки вкусным полакомиться. Тут собака извернется, – хряп! – соловья за хвост, и давай его драть да терзать, тот уж и сам не рад.

Вот так.

Поделом тебе, жадная птица!